То ей требовались слова песни, которую они разучивали в хоре, то она забыла купить спички и, взяв щепоть, приносила ему целый коробок, то вдруг выбросили варенец, давно забытый копьевцами продукт, и Грымзина покупала бутылку и для Крюкова - поводы находились ежедневно. Причем, войдя в его холостяцкую квартирку, которую он из-за нее вынужден был содержать в чистоте, она сразу же тыкалась носом в углы, в холодильник, высматривая любую мелочь. Это нахальство неистребимо жило в ней, и все замечания Крюкова о том, что нехорошо одинокой женщине так часто навещать одинокого мужчину, она пропускала мимо ушей. Казалось, наоборот, эти замечания только подбавляли жару и, как обнаружил позже Азарий Федорович, бессовестно покопавшись в чулане ее тайных мыслей, она воспринимала их, как тайные намеки на более частые посещения. Он не в силах был разгадать натуру Грымзиной. Она впилась в него, как клещ, и уже лелеяла в сладких мыслях голубую мечту - как они обменяют их две однокомнатные квартирки на одну трехкомнатную, и тогда свершится мечта Грымзиной: у нее будет отдельная спальня, отдельная гостиная и отдельная столовая. Эта мечта заставляла ее действовать решительно и даже подчас жертвовать покоем, засиживаться у Крюкова до одиннадцати, глядя вместе с ним телевизор. Грымзина боялась, что Крюкова перехватят. Та же дворничиха Галимзянова из соседнего дома, проводив в последний путь четырех мужей, не прочь была сочетаться пятым браком именно с Крюковым.

- Чистый старичок, чистый! И крепкий! - обычно говорила она старушкам во дворе, и те согласно кивали. Крюков был единственный в их ЖЭУ, кто всегда имел с собой два чистых носовых платка.

Ради встреч с Крюковым пятидесятитрехлетняя Венера Галимзянова тоже записалась в хор к Шляпникову, хотя слуха не имела напрочь, и Шляпников просил Венеру только раскрывать рот, но не петь. Крюков же в хор не ходил, хотя постоянно заставлял баяниста Шляпникова делать ему замечания:

- Опять вы, товарищ Крюков, не в те ворота спасовали?! - нетвердым голосом выговаривал Шляпников, глядя в упор на сухонького доминошника Козлова, который и раньше-то, когда работал в спецстроймонтажтехпромупре, обходился одним словом "но...", теперь же, выйдя на пенсию, и вовсе перестал разговаривать, а чтоб не атрофировались челюстные мышцы, он по совету врача и ходил в хор.