За огромным витражом спорткомплекса темнел пруд, квакали лягушки, и кваканье их сегодня тоже раздражало Азария Федоровича. Дремотная влага уходила из него, как тепло. Дуло в поясницу, и хуже всего было то, что Азарий Федорович при всех своих регалиях Великого Мага и чародея не мог найти эту дырку, в которую потягивало холодком с пруда. "Буревестник" отчасти походил на аквариум, накрепко задраенный после тридцать первых ремонтных работ, и великое искусство Азриэля оказывалось бессильно перед незримой щелью, в которую проникал знобкий вечерний ветерок. Чтобы заснуть, Крюков по совету Грымзиной стал считать, сколько же ему лет, но на 486 году сбился. День своего рождения он еще помнил - 7 февраля, а вот возраст забыл. Как говорил его друг Зигмунд Фрейд: забыл, потому что хотел забыть, хотя с этими переездами всю память сломаешь. Раньше приходилось уезжать по причинам собственной безопасности, потом уже по привычке. Только здесь, в Копьевске, он почему-то задержался. Устал, наверное, думал он поначалу, но потом понял: чутье не подвело. И несмотря на то, что активистка хора Грымзина уговаривала его жениться на ней, несмотря на мучительные ночи дежурств и изнурительную борьбу с холодильным шкафом, а помимо тренерской работы Крюков подрабатывал еще ночным сторожем - не ради денег, как объяснял любопытным, - а потому, что именно на месте "Буревестника" находилась самая удобная локационная точка для приема космических сигналов и прослушивания тайных электроволн из Вечерней страны. Вот почему, несмотря на перепад давления, дикий холод зимой и жару летом, Крюков держался за Копьевск, как за спасительную соломинку.

Общественница Грымзина из девятнадцатой квартиры - маленькая, занозистая старушонка, похожая на спицу, с ядовито-зелеными глазами то и дело шастала к Азарию Федоровичу в двадцать четвертую квартиру.